 |
 |
 |
| Щукин Тимур |
| 22.04.2009 |
Взрывать или не взрывать: в этом ли вопрос? |
|
Памятник В.И.Ульянову (Ленину), так называемый «Ленин на броневике», расположенный на площади его же имени перед Финляндским вокзалом, рано утром 1 апреля 2009 года пострадал от взрыва то ли 300 то ли 400 граммов тротила. За этим событием последовала реакция представителей нескольких сегментов общественного пространства. Первыми откликнулись коммунисты, которые вполне оправданно восприняли взрыв как «объявление войны со стороны тех сил, которые заинтересованы в удушении поднимающейся волны народного протеста, во главе которого идет сейчас КПРФ» и справедливо отметили, что власти не очень охотно взялись за расследование этого инцидента, показывая тем самым свою заинтересованность в развитии молодежного экстремизма и, возможно, желание сорвать всероссийскую акцию протеста, которая была намечена на 4 апреля. Однако власть и в частности силовые структуры столь же равнодушно, как и к поиску вандалов, отнеслись к коммунистическим акциям - и к спонтанным, последовавшим за взрывом 1 апреля и к запланированным, которые коммунисты провели 4-го. Властные структуры в данной ситуации были как раз предельно «безыдейны»: пострадало государственное имущество, памятник архитектуры, имеющий историческое значение, ведется расследование, виновные будут наказаны, а штаны вождя мирового пролетариата будут заштопаны в ближайшие несколько месяцев.
Однако последовали комментарии еще и с третьей стороны - из среды церковной. В основной массе эти комментарии сводились к двум тезисам: (1) Ленин - это фигура зловещая, антихристианская, от его памятников нужно избавляться, но (2) это нужно делать совершенно другими методами, нежели вандализм, - (а) проповедью христианских ценностей, которая сама по себе произведет в человеческих умах осознание необходимости избавиться от нехристианской символики, или же (б) законными методами - путем судебных исков «жертв красного террора» и т.п. Особую «нетолерантную» точку зрения высказал о. Сергий (Рыбко), который откровенно поддержал террористов и выразил надежду, что найдутся и другие люди, которые отважатся на подобного рода действия.
Вне зависимости от того, каков был фактический и идеологический источник данного поступка, является ли организация «Залесский лесной боевой отряд» действительным игроком политического подполья или она порождение темных умов жителей эфемерного пиар-мирка, взрыв был настоящим и он произвел настоящую живую реакцию в общественном поле. В любом случае, это значимый повод поговорить об уместности коммунистической символики в современной России.
И этот повод не единственный. Президент России Дмитрий Медведев 10 апреля одобрил изменения закона «О днях воинской славы и памятных датах России». В список помимо прочего был вновь включен совсем недавно из него вычеркнутый «7 ноября - День Октябрьской революции 1917 года». Если попытаться оценить этот поступок без излишней эмоциональности - без коммунистических восторгов и без антикоммунистических филиппик, - то окажется, что он сложно поддается однозначной интерпретации. Хочу обратить внимание, что «дни воинской славы и памятные даты» - это не праздники, то есть это не обязательно воспоминание о таких событиях, которые получают явную положительную оценку на государственном уровне. Например, день 22 июня, который также вошел в этот список, не является днем воинской славы, но скорее днем политического (в первую очередь) и военного позора Советской России. Нет на страницах истории русской воинской доблести и 25 октября, поскольку никакой выдающейся (и вообще никакой) военной победы большевики в этот день не одержали. Более того, 25 октября они даже не завладели полнотой политической власти (это произошло только после вытеснения эсеров из органов местного самоуправления и после разгона Учредительного Собрания). Речь идет о символической дате прихода к управлению страной силы, которая по своим мировоззренческим установкам была принципиально враждебна всему тому, что делало Россию Россией, тем ее историческим чертам, что делали ее особым культурным образованием.
Стоит обратить внимание и на то, что название памятного дня более чем нейтрально и безоценочно - в отличие от ельцинского «Дня согласия и примирения». Последнее название предполагало, что существуют две в принципе равноправных идеологии, которые по некоторой исторической случайности или злому умыслу затеяли междоусобную вражду и теперь должны прийти к согласию. Согласие это само по себе предполагает или некий идеологический плюрализм или некую суперидеологию, которая позволяла бы «различным точкам зрения» существовать в государстве, которое само ни одно из этих идеологий не принимало бы. Но если взглянуть на это название не с точки зрения идеологического плюрализма, а с точки зрения фактографии, и просто вспомнить, что именно произошло 7 ноября - а имело место не просто торжество одной идеологии над другой, но конец России с теми ее своеобразными чертами, с которыми она вышла на историческую арену в середине IX века, - если взглянуть на этот день в подобном ракурсе, то со всей очевидностью станет вопрос - а кто в таком случае должен примиряться. Один «субъект примирения» налицо - это историческая Россия. А кто второй? Ее убийцы? Ее смерть? Ее конец и погибель? Этого идеологического подтекста нет в «медведевском» варианте. Революция не называется «великой». Факт равен самому себе.
Если оценивать указ президента sub specie temporis, то за ним кроется вполне понятное желание не ссориться с пятой частью населения России, сочувствующей левой идеологии. В условиях кризиса уже опасно совершать сколь-нибудь серьезное движение в сторону десоветизации официальной символики. Момент, когда это было вполне возможно сделать, не опасаясь общественного возмущения, упущен. В.В. Путин пришел к власти «страха ради коммунистического» и социалистической риторикой оттянул на свою сторону часть электората КПРФ. Когда была одержана победа в области политтехнологической, и особенно при удачной экономической конъюнктуре, казалось бы, самое время, перейти к преодолению коммунистического наследия по существу. И самым простым и первым деянием здесь должна была работа по вытеснению советской символики из формируемой государственной идеологией системы знаков. Сейчас уже понятно, что функцию государственной идеологии в путинской России выполнял пиар, а значит, изменение этой системы знаков могло носить только случайный и конъюнктурный характер. Изменение это в лучшем случае было обусловлено той или иной политической ситуацией, а в худшем - личными предпочтениями высокопоставленного чиновника. Так или иначе, коренного перелома в этой области не произошло и в ближайшее время за осуществление этой задачи браться нецелесообразно.
Sub specie aeternitatis, 7 ноября в списке государственных памятных дат также необходим. Государство все же не дает этой дате однозначной оценки, оставляет возможность для интерпретации в духе «при советской власти было много хорошего», а значит, делает реверанс в сторону представителей красного сегмента политического поля. Вполне логично, что Медведев или стоящая за ним политическая группировка делает подобные примиряющие жесты и по отношению к другим политическим силам. Например, не для того ли, чтобы задобрить либеральную оппозицию, Медведев отпускает Светлану Бахмину и встречается с главным редактором «Новой газеты».
Однако есть возможность наполнить эту дату и другим смыслом. 7 ноября - это окончание Петербургского периода истории России, плодом которого было небывалый доселе культурный феномен «православия с европейским лицом», и при том окончание катастрофическое, которое не является одновременно началом для другой культурной эпохи. Культура Петербургского периода жила и после 1917 года в форме советской культуры, постоянно истлевая под воздействием этой неестественной формы, и пришла в конце концов в такое состояние, что уже не могла служить скрепой для уродливого, но все же живого организма СССР. По этой причине ошибочно думать, что как 7 ноября 1917 года - временной символ смерти культуры Петербургского периода, так 21 августа 1991 года (или 8 декабря 1991 или 12 декабря 1993) - временной символ некого возврата к Петербургскому периоду. Нет, 21 августа - это символ второй смерти культуры Петербургского периода уже в советской форме. Другое дело, что последняя дата должна указывать на нечто совершенно в культурном отношении новое, наследующее петербургской культуре и генетически с ней связанное. Но чтобы строить это новое, нужно понимать, что (1) мы наследуем Петербургу, а не Ленинграду, и что (2) последние 74 года петербургская культура была слита с инородным ей советским субстратом. Вот для этого и нужна символическая зарубка на русском носу - «7 ноября».
На мой взгляд, неверно было вводить 4 ноября именно вместо 7 ноября. Потому что тем самым как бы зачеркивался тот опыт, что был в XX веке. Словно утверждалось, что мы должны забыть большевиков, пустоту советской идеологии, безбожие первых десятилетий советской власти, а затем бесчеловечность последних ее лет. Словно по сути советские люди имеют право на отождествление себя без различения с жителями дореволюционной России и даже Московской Руси (4 ноября отсылает нас к эпохе Смутного Времени).
Вернемся к Ильичу. Недалеко от того места, где стоит невинно пострадавший памятник, 4 апреля 1917 года запечатленный позже в бронзе персонаж произнес свои знаменитые апрельские тезисы1 . Что такое «апрельские тезисы»? Это артикуляция намерения большевистского вождя начать гражданскую войну2 . Таким образом, памятник стоит на том месте, откуда началась «война всех против всех», которая закончилась общественным договором русского народа с лефиафаном большевистского государства3 . Речь Ленина с броневика - это не причина гражданской войны, не временное и не смысловое ее начало, но начало символическое. Этого начала вообще могло не быть - оно существует как условная пространственно-временная точка, указывающая не на физическую, а на культурную реальность, и явленная в пострадавшем произведении искусства.
Этот памятник существует еще и в другом символическом контексте - не в общероссийском, но в контексте Петербургской топографии, как системы знаков. Если оценить коммунистические достопримечательности и топонимические единицы на карте Петербурга в числовом отношении, то их, разумеется, окажется не мало и не меньше, чем в других городах. Но если посмотреть на них с той точки зрения, какое место им отведено в городской системе знаков, то окажется, что в Петербурге почти нет смысловых и пространство организующих центров, которые были бы связаны с коммунистической идеологией. С большой натяжкой можно отнести к таковым менгир на Площади Восстания, комплекс на Марсовом поле и «Аврору». Но Ленину в культурном пространстве Петербурга отведено еще меньше места. В действительности он находится на периферии этого пространства. Главный памятник Ленину, невинно пострадавший от «лесных братьев» скромно пристроился на самом краю по большому счету недостроенной Невской панорамы.
Таковы две смысловые координаты памятника В.И.Ленину - место начала гражданской войны и периферия Петербурга, как знаковой системы. Памятник этот указывает на то, что город святого Петра, несмотря на носимое им имя Ленина, менее всех других русских городов был поврежден большевистской проказой. Возможно (и даже вероятнее всего), образ Петербурга как города не-советского столь же мало связан с исторической эмпирикой как и указывающая на этот образ топографическая символика, но существование подобного культурного сюжета, такой мифологемы в конце XX - начале XXI века отрицать невозможно. А культурный сюжет в отличие от пиар-образа - связан с реальностью вполне ощутимой и непреложной - сознанием народа, а значит в подинном смысле бытийствует, хотя и совсем иначе, чем «объективная действительность».
В итоге, можно делать все - взрывать памятники, ставить памятники, перемещать памятники, выносить Ленина из Мавзолея, не выносить, переименовывать улицы или не переименовывать. Но любое из этих действий должно быть обусловлено желанием перестать быть советским человеком. Конечно, никогда не наступит время, когда народ «дорастет до осознания» того, что памятники Ленину на наших улицах не нужны, хотя бы потому что присутствие этих памятников на улицах, то, что они центрируют символическое пространство нашей жизни, будет существенным препятствием для этого роста. Менять символику - дело не народа, но легитимной власти. И ей неоткуда ждать подмоги. Она сама решает какой России она наследует - Петербургской или Советской (которой как культурного факта вообще не было). И за этим решением последует радикальный пересмотр государственной символики, который совсем не обязательно будет сопровождаться экспериментами с тротилом.
[1] Замечу на полях, что именно к этой дате было приурочена всероссийская акция протеста КПРФ и именно накануне ее был совершен теракт. Последний факт наводит на мысль о том, что теракт был направлен не столько против Ленина, и даже не столько против КПРФ, сколько против политики Дмитрия Медведева на примирение всех слоев общества и консолидацию их вокруг его фигуры. В этом смысле теракт удался – коммунисты обвинили в нем именно власть.
[2] Ленин еще в 1905 году приветствовал «гражданскую войну за свободу» (ПСС, Т. 9, С. 178) и полагал, что гражданская война – это естественное разрешение классовых противоречий (Там же, С. 330).
[3] То, что коммунисты именно эту дату выбрали для своей акции протеста, красноречиво характеризует двойственность (и, прямо скажем, шизофреничность) их идеологии: КПРФ в своей политической риторике опирается на ценности России Петербургского периода (государственническое мышление, традиционная нравственность, даже православность), но при этом ничуть не отказывается (хотя и декларативно) от явно анти-петербургских страниц в истории русского коммунизма – и, прежде всего, от ленинской идеологии, как квинтэссенции советского, которое придя в соединение с петербургским субстратом приобрело совсем иные формы. Скажем, государственнический подход – совершенно чуждый Ленину, уже в 20-е годы был применен Троцким («красный патриотизм», создание РККА) и позже Сталиным.
|
|
|
|
|
|
|
|
©2009 «Общественно-научный портал «Социальное богословие»
|
|
Свидетельство о регистрации СМИ Эл № ФС 77-35005 от 13 января 2009 г. Адрес редакции: 191186, Санкт-Петербург, ул. Гороховая, 18, храм святых первоверховных апостолов Петра и Павла (20 корпус РГПУ им. А.И. Герцена). Телефон: (812) 973-68-79, (812) 571-74-11 Факс: (812) 571-87-87. Эл. почта: soctheol@gmail.com. Главный редактор – Сергей Григорьевич Волобуев. При перепечатке и цитировании материалов ссылка на портал «Социальное богословие» обязательна».
|
|
|
|
|
